Главная > Выпуск № 19 > «Анна Каренина»: Впечатления о спектакле Театра-Театра, или Эпистолярный пинг-понг.

«Анна Каренина»:
 
Впечатления о спектакле Театра-Театра,
или
Эпистолярный пинг-понг
 
Переписывались:
Надежда Нестюричёва,
Галина Ребель,
Валентина Слобожанина
 
 
Г.Р.:
Ладно, раз на меня пал жребий – точнее, Надин указующий перст – я начну.
 
Для ясности исходных позиций, сразу скажу, что впечатление у меня неоднозначное. Отторжения нет, но нет и цельной, внятной эмоциональной реакции. Почему – надеюсь, что по ходу переписки это прояснится.
 
Поскольку никак не уйти от сравнения с «Горем от ума», которое, тоже в модерной интерпретации, мы видели на этой сцене совсем недавно, от сравнения и пойду, тем более что постановщики «Анны Карениной» сами толкают в эту сторону целым рядом сценических самоцитат.
 
Так вот, с начала спектакля и потом не раз по ходу действия я ловила себя на мысли, что в данном случае, в отличие от «Горя от ума», между текстом и сценическим контекстом существует непреодолимый и непреодоленный эстетический разрыв. Толстовское слово не стыкуется с обстановкой, жестом, интонацией и часто кажется чужеродным, искусственным – АРХАИЧНЫМ!!!
 
Так услышала я – и это притом, что я абсолютно убеждена, что ничего в классике не устарело, что о наших проблемах она говорит точнее и глубже, чем сегодняшние скороспелые литературные поделки.
 
На представлении «Горя от ума» именно это было очевидно: текст почти двухсотлетней давности, как нож в масло, вошел в созданную режиссером «попсовую» стихию и взорвал ее изнутри – обнажил ее «архетипичность», традиционное уродство. Мне в какой-то момент даже не хватило там эстетической дерзости: мне показалось, что интонационно и стилистически знаменитый монолог «А судьи кто?» мог очень интересно прозвучать в форме рэпа, хип-хопа…
 
А «Анна Каренина» написана на полстолетия позже грибоедовской комедии, и это действительно очень современный роман, но – ???
 
 
В.С.:
«Попсовость», кажется, завладела театром. Постановка превращается в какое-то телешоу или третьесортный фильм: одежда помоднее, спецэффектов поболее, голых тел обязательно, наркотиков, таблеток и тому подобного. Ну, про пиар и говорить не приходится. Собрался полный зал. А на сцене что? Скука смертная. Тот случай, когда ждешь «этого поезда». И скучаешь-то не потому, что Толстой устарел, или что «Анна Каренина» не подходит для сцены – нет, как раз таки наоборот, но без этой намеренной, гиперболизированной современности, с эпиляциями, развязностями, скрытой пропагандой курения и рекламой стирального порошка «Bimax». Всё это уже давно набило оскомину. Тем более, что это классическое произведение, богатейшее наше наследство – увы – обессмыслено Театром-Театром. И если в «Дядюшкином сне» модерная интерпретация была привлекательной, то уже в «Горе от ума» превратилась в какой-то не совсем подходящий шаблон, который «Анне Карениной» не подошёл совсем.
  
 
Г.Р.:
Ого! Сурово и беспощадно))). А мне как раз категорически не понравился «Дядюшкин сон» и очень небезынтересным (с целым рядом принципиальных оговорок) показалось «Горе от ума». Надо сказать, что наши магистранты, с которыми я ходила на Грибоедова, тоже поначалу были смущены и недовольны, но потом, в процессе обсуждения, сменили гнев на милость – это я к тому, что воинствующим апологетам современного искусства кажется, что они-то как раз и утоляют потребность молодых зрителей и читателей в разговоре о насущном, а ведь это, как следует, в частности, из Валиного послания, далеко не всегда так.
 
Но вернемся к теме: да, я тоже не была захвачена действием. И – открою тайну) – Надя, которая пока молчит и копит мысли и слова, шептала мне в какой-то момент, что – скучно… Думаю, что причина кроется в том, что сценарий, то бишь пьеса, сделан как пересказ основных событий. Не состоялся драматургически целенаправленный отбор материала, и не возникла своя, сценическая, театральная концепция толстовского романа. Возможно, те, кто совсем не знаком с книгой, следили за действием с интересом, но в случае обращения к классике, как мне кажется, нужно учитывать ее «хрестоматийность» и работать с ней так, чтобы в знакомом открывалось незнакомое…
 
 
Н.Н.:
Погодите... воткните куда-нибудь и мое мнение тоже, я его написала чуть позже Валиного, но мы маленько по-разному восприняли Ваши слова.
 
Так вот. Во-первых, в отличие от социально-политического плана «Горя от ума», который обнаруживает удивительное сходство с ситуацией России XXI века, трагедия «Анны Карениной» на современность, в которой «мысль семейная» извратилась со времен Толстого до представления о взаимной свободе и отсутствии всяческих обязательств, ложится гораздо хуже: меньше точек соприкосновения. Дружная и крепкая семья кажется современному зрителю милой древностью, далеко ушедшим в прошлое и трудно достижимым идеалом, потому-то скромные и очаровательные Левин и Кити со своим целомудренным поцелуем в тени искусственной пальмы дважды вызвали аплодисменты тронутой до глубины души публики, в то время как Анна с Вронским — эка невидаль — измена в наше время? – исполняли акробатические номера и принимали водные процедуры под скучающие зевки. Персонажи словно вырваны из текста Толстого и помещены в чуждую им среду — в пентхаусы, супермаркеты, бутики. Они от этого не стали свежее. Первоначальная острота конфликта стерлась, столкнувшись с нашей вывернутой наизнанку действительностью, в которой даже несчастные семьи несчастливы одинаково.
 
Во-вторых, «Горе от ума» – пьеса с точным и метким языком, уже готовая к постановке, выверенная самим автором. «Анна Каренина» – роман, массивность которого сценаристам пьесы преодолеть, на мой взгляд, не удалось. Диалоги между героями на сцене плавно перетекали в тяжеловесные монологи, тормозящие своей многословностью сценическое действие. Отсутствие динамики, экспрессии обусловило сложность восприятия линии Анна-Вронский, в которой духовный слом Анны обозначился через пошлую банку с таблетками, горстями всыпаемыми в разверстый в отчаянии рот. И в тексте романа склянка с опиумом была, но она была не причиной, а следствием конфликта между желанием Анны быть постоянно и страстно любимой и спокойствием Вронского.
 
И еще: я шептала «скучно», потому что мне действительно было скучно. Мне было то скучно, то весело, но, признаюсь вам, это не самое удачное сочетание: два раза улыбнуться пальме и бегущей со всех ног в дом Каренина новой экономке  Лидии Ивановне, оставаясь при этом далекой от сопереживания героям и основному конфликту. Словом, печальный для постановщиков результат столь многотрудной работы над спектаклем.  И, раз уж заговорила о Лидии Ивановне,  то, соглашаясь с Вашим мнением о способе отбора материала,  замечу, что её присутствие вообще можно было только обозначить, а не растягивать действие, даруя ей отдельные пять минут сценического времени.
 
 
Г.Р.:
М-да, получается жестко и даже непримиримо: «группировка филологических ретроградов недооценила художественную смелость и креативность Театра-Театра»))).
 
Попробую кое-что уточнить, чтобы стало понятно, ЧТО именно в спектакле не понравилось и понравилось (надеюсь, есть и это, – ну, море же, Надя, нам очень понравилось?) и Левин с Кити Вам понравились, мне – нет…), а главное – ПОЧЕМУ.
 
Сама по себе идея модернизации классики, прочтения классического произведения через современность, осмысление современности с помощью классики, насколько я понимаю, возражения ни у кого не вызывает. Напротив – вызывает интерес, создает интригу, влечет в театр. (Филологические вздохи, которые я не раз слышала от студентов, – «хотелось бы посмотреть традиционную постановку» – сейчас оставим в стороне, тем более что юные филологи не всегда в курсе, какой скукой и плесенью несло от иных «традиционных» постановок.)
 
Значит, дело вовсе не в покушении на святыню – так, Валя? или не так? – а в том, что получилось в результате. И почему не получилось так хорошо, как хотелось бы.
 
Первую причину невосторженной реакции мы уже обозначили: сценарий. Нельзя роман пересказывать на сцене, его нужно переписать для сцены, сделать из него пьесу.
 
Вторую причину тоже назвали, и она связана с первой: текст грибоедовской пьесы – густой концентрат, где чуть не каждая реплика – афоризм, диалоги остроумны и стремительны, монологи страстны и прицельны. Этот текст, что называется, не задушишь, не убьешь, даже весьма несовершенной дикцией некоторых актеров его испортить нельзя.
 
А вот толстовский речевой материал – совершенно другого качества, герои романа не могут говорить афоризмами, остротами и сентенциями, они говорят, как в жизни, у них огромное романное пространство, в котором они вольготно расположились и где они вовсе не должны – и не могут! – каждую минуту изрекать словесные шедевры.
 
Соответственно опять-таки усложняется задача сценариста.
 
Но тут есть и другая сторона: актер. Разумеется, не текст плох, но актерская интонация с ним чаще всего совершенно не стыкуется, слово и интонация оказываются в каких-то поперечных отношениях друг с другом. Если бы это расхождение было приемом (ёрничество, пародия), это могло бы быть даже интересно, но здесь просто – не срослось. По-моему, мастерством сценической речи владеют сегодня не все артисты…
 
Так, опять получается негатив. Ну, отреагируйте, пожалуйста, на мои тезисы и сверните в сторону сценографии, костюмов, постановки массовых сцен… Ищите позитив!
 
 
Н.Н.:
Безусловно, современное прочтение кажется сейчас одним из наиболее привлекательных способов вывести хрестоматийный текст на театральные подмостки. И в этом смысле направление, принятое Театром-Театром, мне нравится. Однако подходить ко всем текстам с одним лекалом, одинаковым набором инструментов, повторять из постановки в постановку одни и те же приемы всё же не стоит. Самоцитация, о которой уже шла речь, при таком подходе утрачивает все свои художественные свойства и становится неоправданным повтором. Плюшевых медвежат, тележки для продуктов, модную тусовку в кокаиновой пыли, костюмы, украшенные трупами животных, и чемоданы на колесиках зритель уже видел. Впрочем, как слышал он и бесконечные, не адаптированные к сцене монологи. Уже сейчас нетрудно догадаться, как будет выглядеть салон Анны Павловны Шерер, если Театр-Театр возьмется поставить «Войну и мир».
 
Мы действительно затоптались в поиске причин, по которым катарсиса не произошло, но ведь есть в «Анне Карениной» что-то, почему не произошло и однозначного отрицания. Совершенно верно, море мне пришлось по душе. И не только море – сама идея живых декораций – видеоряда на заднике сцены – замечательна. Особенно хорошо эта идея сыграла в сцене скачек: развевающиеся флаги, небо, перевалившаяся через парапет над этой бездной светская публика создали удивительный эффект присутствия.
 
 
Г.Р.:
А мне очень понравилась с точки зрения визуального и психологического решения одна из сцен в кабинете: Каренин – на возвышении за столом, Анна – ниже, на ступеньке; он – имитирующий занятость, в неизменно деловом облачении, она – в длинном домашнем халате с переливами и сгущениями розового цвета; в этой большой пустой комнате на фоне красивого и чуждого ночного города оба они – вместе и порознь – так беззащитно и безнадежно одиноки. Очень красивая сцена!
 
И вообще этот задник-экран – интересное решение, и море – совершенно живое, вот только я не поняла – зачем оно было вначале? И что за ванну там принимала Каренина?..
 
Мы все ходим кругами, а ведь главное все-таки герои и роли.
 
Вот – пунктирно:
 
Из Левина сделали плюшевого мишку «Горя от ума» – смешной, милый простак, при виде которого зритель должен умилиться и возрадоваться, что зритель и выполнил. Но толстовский Левин вовсе не комичный простак! Толстовский Левин – авторское alter ego, именно ему доверены в романе остро актуальные размышления о соотношении новаций и традиций, о глубинном устройстве русской социальной жизни, да и личная судьба его не безмятежна.
 
Весь гедонизм Стивы Облонского свелся к жадному поеданию ресторанных блюд (бедный актер – так жадно есть на сцене, по-моему, просто пытка) – а ведь Стива очень обаятельный гедонист, философ и практик гедонизма, и его позиция, будь она предъявлена, была бы интересна зрителям и несомненно заставила бы их улыбнуться и отдохнуть от драмы его сестры – на переключении планов (пересечении сюжетных линий) ведь и построен весь роман!
 
Сестры Щербацкие (Кити и Долли), с моей точки зрения, получились невыразительными. А вот их родители вполне органичны. Как и графиня Лидия Ивановна.
 
Вронский. Я не увидела ничего, за что бы можно было в него ТАК влюбиться: ни офицерской выправки, ни светской элегантности, ни страстных речей (все произносилось как-то буднично-приземленно), ни самой страсти не было в игре актера. Единственное его преимущество перед Карениным – молодость и коренастость).
 
На мой вкус (что поделаешь – возраст!))), Каренин вообще привлекательней, и артист со своим персонажем в данном случае гораздо лучше уживаются. Вот только концептуально… Каренин ведь не злой человек, а тут он почти до самого конца – «злая машина». Но это Анна так его видит, а на самом деле все опять-таки гораздо сложнее.
 
Про Анну – позже. Сохраним интригу. Мячик у Вали).
 
 
В.С.:
Дело, конечно же, не в покушении на святыни. Действительно, «плесень некоторых традиционных постановок» может и вовсе превратить театр в «комнату отдыха», где уже не просто зевают, а откровенно спят, и где особенно печальное зрелище – школьники.
 
У меня современная постановка, обещающая что-то новое, – всегда вызывает особый интерес. Но не всегда «особый интерес» воплощается в восторг, или в тот самый катарсис, или в желание рекомендовать всем непременно идти в театр. И тут я бы добавила третью причину невосторженной реакции, уже нами названную: попсовость. Будут ли спать школьники на «Анне Карениной»? Вряд ли. Но какой такой культурный заряд они в итоге получат? Сложный вопрос…
 
Сворачиваем. Позитив.
 
Помнится, в какой-то работе читала: будущее за драмой и кино. В наш век визуалов это утверждение вряд ли возможно опровергнуть. Постановщики «Анны Карениной» смело (и наконец-то!) воспользовались языком кино: замедленная «съемка» вокзальных сцен завораживает, замедление-убыстрение-остановка темпа сцены бала очень, как мне кажется, точно передаёт суть этого ключевого момента произведения. И, конечно же, восхищает кинодекорация, вместо пресловутого «задника». Театр разрушает свою сцену-коробку, стремясь избавится от всех условностей: времени (Толстой и в XXI веке может существовать), действия (обычные «актерские штучки» – жесты, выразительные позы наскучили, правда? вот и поставленная речь куда-то пропала – куда же и почему?), места (топос сцены всё шире, все объемней, стремится к бесконечности).
 
Что касается эстетики визуальных эффектов – тут Театру-Театру можно смело кричать: «Браво!»
 
 
Г.Р.:
Уточню: это «Браво!» адресовано Филиппу Григорьяну, который в данном случае выступил в роли художника-постановщика. А финал как решен! Мне было страшно...
 
 
В.С.:
Море (или океан?) и мне понравилось тоже. Только от небоскребов я в недоумении. В России мы или в Америке?)
 
И Левин с Кити правда очень милые. Ну, нет на сцене философской нагрузки, нашего Левина, но от неё и в романе можно сойти с ума.
 
Плоским становится образ. Возможно, это как раз и связано с тем, что говорит Надя: может ли современный, молодой зритель понять мысль семейную? Вот и получается, что главная мысль в спектакле: мысль любовная и отчасти социальная – достаточно много уделено внимания этакой «золотой молодежи» салонов XIX века.
 
Не могу не сказать, что игра Олега Выходова мне по душе (простите за реверанс). Я даже как-то прониклась образом самого Каренина. Это к тому, что не всякий актер искажает или обезличивает, обесцвечивает авторское слово. Хотя, конечно, реализация слова – проблема Театра-Театра.
 
 
Г.Р.:
Вот-вот, дело, конечно, не в моих возрастных предпочтениях, а в том, что актерское мастерство не заменишь никакими новомодными решениями, – это я про то, что и Валя предпочла другим Каренина-Выходова…
 
Про «мысль семейную». Да, механический перенос внешних обстоятельств толстовской драмы в современность во многом обессмысливает, делает искусственной саму драму. Этико-социально-правовые сети, в которых отчаянно бьется и которые в конце концов разрывает ценой собственной жизни толстовская героиня, растворились во времени. Их сегодня нет. Сегодня дело не в невозможности найти правовое решение проблемы и не в общественном остракизме, которому подвергается «грешница», а в сугубо нравственных, психологических моментах. Однако переключения на них не произошло.
 
Театральная Анна оказалась закрепощена на манер XIX века в веке XXI-ом. Постановщики не перенесли акцент на чувство вины перед мужем и сыном, на внутренние метания между долгом («другому отдана»!) и зовом страсти. Они не увидели в Каренине глубоко и неумело (!) страдающего человека. Он не привык жить эмоциональной жизнью, он вообще до сих пор отгораживался от жизни «пунктами узаконений», но Анна втягивает его в стихию страсти, и он до дна испивает свою горькую чащу. Как и Вронский, который из светского щеголя, искателя приключений превращается в горячо любящего и глубоко несчастного человека. Они все страдают, и все оказываются жертвами. И сегодняшняя сравнительная простота юридических решений этих страданий не отменяет – вот это, по-моему, и должно было стать пружиной, главным нервом спектакля….
 
 
В.С.:
Думается, что Театру-Театру нужно отказаться от шаблонности: либо ставит что-то, в классической традиции, которая вовсе и не отрицает новаторского подхода, либо шокировать непримиримо и до конца.
 
Ту же «Анну Каренину» можно поставить по одноименной пьесе Ольги Шишкиной, где Анна, пережив собственное самоубийство, возвращается к жизни с протезированными конечностями и вставным глазом, Вронский парализован на Балканах и даже Левин погибает, попав под упавший телеграфный столб, – все главные герои раздавлены силами нового, XX века, и в финале пьесы прибывающий поезд из фильма Люмьеров едет на всех, не исключая и зрителей1
 
 
Г.Р.:
Да, это, конечно, круто, даже чересчур).
 
 
Н.Н.:
Когда я говорила о том, что Кити с Левиным в совместных сценах умиляют, я имела в виду это и только это. О том, что они попали в образ, созданный Толстым, речи не было. Левин, по Толстому, «всегда взволнованный, торопливый, немножко стесненный и раздраженный этою стесненностью», вышел каким-то тюфяком с кашей во рту, не способным ни на решительное действие, ни на то, чтобы прямо выразить свое мнение. Образ Левина и его отношения с Кити в постановке Театра-Театра кажутся мне несколько сниженными: импульсивное падение на колени с маленькой бархатной коробочкой вместо взволнованного предложения; вместо свадебного букета – пальма, изготовленная из пластика и переносимая Левиным из одного угла сцены в другой прямо за ствол; признание на обеденной салфетке, словно при знакомстве со случайной девушкой в баре, вместо игры в буквы, написанные мелом по зеленому сукну стола. Всё это создавало какую-то двусмысленность. Мне на минуту показалось, что Левина со всей его романтической историей хотели выставить не просто трогательным, а смешным. Эдаким Иванушкой-дурачком, наивным и простодушным.
 
Что касается Вронского, о котором я пока молчала, быть может, из скромности, то мне мужчина, способный свести с ума даже самую добродетельную женщину, представлялся иначе. Появление Вронского на сцене меня обескуражило. Я всё, как и Вы, приглядывалась: что там любить? Может быть, у меня какой-то извращенный вкус? Но что там любить этой статной, эффектной Анне? Вронский был интересен только однажды – во время танца на балу, когда язык тела сказал гораздо больше, чем мог значить невнятно прочитанный текст. Хореография этой сцены удивительным образом передала возникшее между Анной и Вронским губительное чувство, неожиданную, из мимолетных взглядов и движений вспыхнувшую страсть, раздавленность страдающей Кити. Танец, исполняемый под музыку выведенного на сцену небольшого оркестра, – это первая точка напряжения, это завязка конфликта, потому-то его место в постановке особенно важно.
 
Пластика и хореография спектакля заслуживают высоких оценок – если бы не динамизм, созданный при помощи этих средств, если бы не кинематографичность, о которой сказала выше Валя, мы лицезрели бы очень и очень посредственную постановку, коллаж, слепленный из романа и припудренный параллелью с современностью.
 
 
Г.Р.:
Ну, так ведь любовь зла… И танец в Вашем описании как раз это и объясняет.
 
Просто этот Вронский никак не соотносится с романным и – каюсь – киношным. Я, признаться, не могла избавиться еще и от этого сравнения: Татьяна Самойлова (Анна Каренина), Василий Лановой (Вронский), Николай Гриценко (Каренин), Ия Саввина (Долли), Анастасия Вертинская (Кити), Юрий Яковлев (Стива), Майя Плисецкая (Бетси) – что ни роль, то шедевр!
 
А вот артиста, игравшего в фильме Александра Зархи Левина, не помню2. С Левиным вечно проблемы).
 
Итак, Анна.
 
Вначале – длинноногая, стильная топ-модель в брючном костюме, подчеркивающем длину ног.
 
Визажистка-гримерша в сцене утешения Долли.
 
Женщина-вамп на балу.
 
Наркоманка…
 
Шучу, конечно, утрирую, но – ведь все это в той или иной мере в спектакле есть.
 
Но есть и трогательность, беззащитность.
 
Есть запутавшаяся, отчаявшаяся, очень современная – сегодняшняя – женщина. Комок нервов. И невнятица желаний.
 
Толстовской Анны Карениной, конечно… не то чтобы совсем нет, но – очень мало…
 
Однако в предложенных обстоятельствах Наталья Макарова делала все, что могла. А может она многое. Актриса она, судя по всему, богатая: внешность, пластика, жест, интонация, дикция, эмоция – тут все (повторюсь: в предложенных обстоятельствах) было уместно.
 
И встречное чувство она у меня вызвала: жалость.
 
???
 
В.С.:
А меня Анна не впечатлила. Сказанное не относится к актерскому мастерству, здесь я соглашусь с Вами. Но образа, образа как такового нет. Причем не только нет толстовской Карениной, с её любовью, с её вызовом, с её трагедией, нет цельных образов вообще. Разве только Каренин, но об этом я уже писала. Концепции драматического произведения не сложилось. Потому и разговор наш начался с того, что и внятной и цельной реакции нет. Вот и не складывается сей «пасьянс». Идея хорошая, средства хорошие, актерский состав приличный. Но вышло плоско, упрощенно, галопом по роману, с комическими выходами Левина и Лидия Ивановны. Нет ни Стивы, ни Долли, ни Кити, ни Вронского, и Анны с детьми нет. Есть несколько эффектных сцен, есть прекрасное решение организации сценического пространства, музыка в конце концов.
 
Осовременивания не произошло, произошло техническое наложение изобретенного ранее шаблона. Зачем в спектакле кассир, зачем бессмысленно гогочущий «тусовщик» и рассыпанный поп-корн? Словно романа было мало. Та самая техника выработана уже в совершенстве. Но беспроигрышный ли это вариант? По-моему, нет.
 
 
Н.Н.:
Я убеждена в том, что сценарий пермской «Анны Карениной» не дает никаких оснований проводить значимые параллели с современностью. Для этого роман должен был быть прочитан во всю его глубину. Этого не произошло – и перед нами развивается мелодраматическое действие, построенное на контрасте между счастливыми и несчастливыми семьями. Контраст подчеркнут, кстати, небольшой деталью декораций: в доме Стивы, полном детей, лошадка-качалка зеленая, а в доме Анны – красная. Гармония противопоставляется страсти, пылкости, трагической напряженности.
 
Режиссер постановки Владимир Золотарь на сайте Театра-Театра дает следующий комментарий:
«Мир героев “Анны Карениной” – это витринный мир бутика или модной галереи, где вся жизнь, чувства и страсти – все на виду. Отношения Вронского и Анны — идеал такой жизни: это страсть двух “звезд”, окруженных лестью, интригами и тайнами. Эти обреченные отношения будут претерпевать долгую агонию и обнажат то, что на самом деле любит Анна, — ту остроту публичной жизни, без которой всё теряет смысл. И в погоне за которой она готова разрушить не только жизнь своих мужчин, но и свою собственную».
 
А мы-то думали… «Моя любовь все делается страстнее и себялюбивее, а его все гаснет и гаснет, и вот отчего мы расходимся», – думает Анна в конце романа, прозревая смысл жизни и отношений между людьми. Толстой никогда не играл в прятки с читателем, почему вдруг не верить ему и, оставляя нетронутым сюжет, выдвигать на первый план какие-то мелкие грани конфликта? Хотя именно привязанность к тексту спасла героиню от участи умереть от отсутствия остроты публичной жизни.
 
 
Г.Р.:
А-а-а, так Толстого просто использовали? Ради воссоздания идеала публичной жизни звезд?!!
 
Ну нет, не на того напали.
 
В начале романа «Воскресение» есть великолепная символическая картина:
 
«Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, – весна была весною даже и в городе»…
 
Как ни старался театр изуродовать роман, забить его попсой и выхолостить его смыслы, Толстой все-таки пророс сквозь все эти завалы и искажения. И в конечном счете, как выясняется, именно Толстой спас спектакль от провала.
 
-----
1. Подробнее об этом: Липовецкий М., Боймерс Б. Перфомансы насилия: Литературные и театральные эксперименты «новой драмы» / Марк Липовецкий, Бригит Боймерс. – М.:НЛО, 2012. – С.229
2. Борис Голдаев.
Наша страница в FB:
https://www.facebook.com/philologpspu

К 200-летию
И. С. Тургенева


Архив «Филолога»:
Выпуск № 27 (2014)
Выпуск № 26 (2014)
Выпуск № 25 (2013)
Выпуск № 24 (2013)
Выпуск № 23 (2013)
Выпуск № 22 (2013)
Выпуск № 21 (2012)
Выпуск № 20 (2012)
Выпуск № 19 (2012)
Выпуск № 18 (2012)
Выпуск № 17 (2011)
Выпуск № 16 (2011)
Выпуск № 15 (2011)
Выпуск № 14 (2011)
Выпуск № 13 (2010)
Выпуск № 12 (2010)
Выпуск № 11 (2010)
Выпуск № 10 (2010)
Выпуск № 9 (2009)
Выпуск № 8 (2009)
Выпуск № 7 (2004)
Выпуск № 6 (2004)
Выпуск № 5 (2003)
Выпуск № 4 (2003)
Выпуск № 3 (2002)
Выпуск № 2 (2002)
Выпуск № 1 (2001)