Главная > Выпуск № 20 > «Кысь» в семиотическом прочтении

 Елена Бразговская
 
«Кысь» в семиотическом прочтении
 
Мне придётся, говоря об этом романе, разделить взгляд исследователя и мнение читателя. Как читатель, я не люблю эту книгу. Но с удовольствием прочитываю её с точки зрения семиотики, ввожу в контекст своих профессиональных интересов, поскольку это текст о Языке, о репрезентативных возможностях языка, границах мира языковой личности. Сразу перейду к тем вопросам, которые и сами по себе интересны для гуманитарных исследований, и столь же значим художественный способ их актуализации в тексте.
 
Основной семиотический вопрос книги – разрушение связи между языком и миром. У Т. Толстой отчётливо прочитывается след представления о языке как живом биологическом объекте, проходящем последовательные стадии развития. Самое тяжёлое и необратимое последствие Взрыва – это повреждение языка. Если поддерживать философское представление о языке как истинной среде существования человека (а я его поддерживаю), то нарушения естественной эволюции языка – действительно самое страшное, что могло произойти (конечно, в масштабах человечества).
 
Любой язык развивается в сторону абстракции. На базе знаков с конкретными референтами (например, роза) возникают знаки знаков (роза роз), которые, тем не менее, связаны с реальностью, пусть и опосредованно. Но в мире Бенедикта произошло следующее: не только абстракции теряют связь с действительностью, но и слова с «конкретной» семантикой мало что значат. Весь словарь – это, своего рода, «этикетки», фантики без конфеток, скрывающие пустоту. Ничего не значат слова ТРОДИЦЫЯ, ЭНТЕЛЕГЕНЦЫЯ, ДУХОВНЫЙ РИНИСАНС, ОНЕВЕРСТЕЦКОЕ АБРАЗАВАНИЕ, МОГОЗИНЫ. Семантической неопределённостью отмечено слово-понятие КЫСЬ: «Что / кто такое КЫСЬ? То, чего вроде бы и нет вовсе. А вроде бы и есть». Семантику теряет даже слово КОНЬ: «Варвара Лукинишна тоже с разговорами с этими со своими неясными. Конь ей знать надо. Беспокойная какая». Пустыми знаками стали топонимы Полянка, Страстной бульвар, Кузнецкий мост, Волхонка.
 
Слова языка перерождаются в знаки без референтов. Происходит разрыв связи между означающим и означаемым, когда означающее, отрываясь от означаемого, пускается в свободное плавание, и слово превращается в ничего не значащие звуковые / графические комплексы, в симулякры. И вот страшные последствия такого положения дел:
 
1. Произошёл разрыв семиозиса. Знаки лишены возможности интерпретироваться через другие знаки. В итоге:
«Прежние наших слов не понимают, а мы ихних».
 
2. Не случайно, что язык становится полем, на котором произрастают звукоподражания и маргинальные элементы. Их и употребляют с установкой «заполнить пустоту», «не сказать ничего»: «Ай ду-ду, ду-ду, ду-ду! Да разлюлюлечки ду-ду! Да трилялюшечки мои! Да тритатушечки мои!!!..».
 
3. На поверхность языка, как пузырь, выходит его низший уровень – фонетический. Т. Толстая намеренно даёт фонетическую транскрипцию речи. В романе моделируется ситуация, когда Бенедикт слышит и воспроизводит только звучание чужой речи, не в силах произвести её фонематический анализ.
 
4. В живом языке речевой знак одновременно через систему референций связан с точкой мира и текстами культуры. В ущербном языке референцию можно установить только к тому референту, который существует в данную минуту. Поэтому нет иного выхода, как объяснять слово «конь» (такого объекта в мире уже нет) через «мышь» (этот объект обладает особенной значимостью для социума). Слова ущербного языка потеряли культурную семантику – связь с текстами культуры. Этим объясняется неразделение художественного языка и бытового дискурса: «Искусство должно быть тесно связано с жизнью. “Жизнь моя! Иль ты
приснилась мне?” Может быть... Не знаю».
 
5. Отсутствие связи знака с текстовым пространством культуры приводит к парадоксальному способу упорядочивания книг. На первый взгляд, выбраны одновременно два основания – автор и название. Однако фамилия автора в этих списках функционирует как пустой знак:
 
Бенвенуто Челлини; «Чешуекрылые Армении», выпуск пятый; Джон Чивер; «Чиполлино», «Черный принц»; «Чудо-дерево»; «Чума»; «Чумка у домашних животных»; «Чум - жилище народов Крайнего Севера»; Чулков <…>.
 
Или происходит систематизация книг по признаку «цвет»:
 
«Красное и черное», «Голубое и зеленое», «Голубая чашка», «Аленький цветочек», «Алые паруса», «Желтая стрела», «Оранжевое горлышко», «Дон Хиль - зеленые штаны», «Белый пароход» <…>.
 
6. В живом состоянии семиозиса центр и периферия постоянно меняются местами. В мире после Взрыва один центр – Фёдор Кузьмич. Отсюда и отсутствие авторства. Или, что тождественно, присваивание авторства всех текстов Верховным говорящим (Фёдором Кузьмичом). Он – автор всей литературы. Он же автор другого рода текстов. С ним связано «изобретение» мышеловки, галереи, празднования Нового года, колеса, коромысла, лучины.
 
7. В свою очередь, это порождает неприсваивание речи говорящим, невозможность обнаружить свою аутентичность в языке и культуре.
 
Бенедикт ел сладкие жамки и читал журнал «Коневодство». Спокойно читал, с удовольствием: журналов этих цельный коридор, на весь век хватит. Вот почитает из журнала, а потом «Одиссею» немножко, потом Ямамото какое, или «Переписку из двух углов», или стихи, или «Уход за кожаной обувью», а то Сартра, - чего захочет, то и почитает, все тут, все при нем. На веки веков, аминь.
 
В терминологии Б. Гаспарова, Бенедикт порождал речь, пользуясь состыковкой готовых «коммуникативных фрагментов». Но особенность его речи в том, что эти фрагменты – симулякры: Бенедикт не знает их значений. Поэтому увеличение в речи числа самих фрагментов не расширяло пространство говоримого, а лишь сужало его.
Незнание значений слов, референтов текстовых фрагментов не позволяет локализовать ни тексты (относительно их истинного автора), ни себя в культуре. «Я» продолжает воспроизводить неизвестное. Но тогда есть ли это Я?
 
И тревога холодком, маленькой лапкой тронет сердце, и вздрогнешь, передернешься, глянешь вокруг зорко, словно ты сам себе чужой: что это? Кто я? Кто я?!.. Фу ты... Это же я. Словно на минуточку себя выпустил из рук, чуть не уронил, еле успел подхватить...
 
Я сделаю промежуточный вывод. «Кысь» – роман о языке, о том, что уменьшение репрезентативных возможностей языка резко ограничивает и картину мира говорящего. У такого языка нет будущего.
В этом контексте с затаённой надеждой звучит Слово о Слове, которое всё же стремится слиться с референтом, родиться как знак:
 
Вот же оно, слово, — не узнал? — вот же оно корячится в тебе, рвется вон! Это оно! Это твое! Так из дерева, из камня, из коряги силится, тщится наружу глухой, желудочный, нутряной мык и нык, — извивающийся обрубок языка, раздуты в муке вырванные ноздри.
 
И несколько слов о том, почему я, как читатель, не люблю «Кысь». У меня стойкая аналогия между стилистикой этого романа и стилистикой американской школы «лингвистической поэзии». Я имею в виду неестественность, сделанность речи, привлечение намеренного внимания к материи языка, когда в способе его употребления означающее доминирует над означаемым.
Наша страница в FB:
https://www.facebook.com/philologpspu

К 200-летию
И. С. Тургенева


Архив «Филолога»:
Выпуск № 27 (2014)
Выпуск № 26 (2014)
Выпуск № 25 (2013)
Выпуск № 24 (2013)
Выпуск № 23 (2013)
Выпуск № 22 (2013)
Выпуск № 21 (2012)
Выпуск № 20 (2012)
Выпуск № 19 (2012)
Выпуск № 18 (2012)
Выпуск № 17 (2011)
Выпуск № 16 (2011)
Выпуск № 15 (2011)
Выпуск № 14 (2011)
Выпуск № 13 (2010)
Выпуск № 12 (2010)
Выпуск № 11 (2010)
Выпуск № 10 (2010)
Выпуск № 9 (2009)
Выпуск № 8 (2009)
Выпуск № 7 (2004)
Выпуск № 6 (2004)
Выпуск № 5 (2003)
Выпуск № 4 (2003)
Выпуск № 3 (2002)
Выпуск № 2 (2002)
Выпуск № 1 (2001)