Главная > Выпуск № 20 > О некоторых аллюзиях в лексических единицах романа Татьяны Толстой «Кысь»

 Ольга Соловьева
 
О некоторых аллюзиях в лексических единицах
романа Татьяны Толстой «Кысь»
 
Роман «Кысь» – это словесное пиршество. Оно проявляется в постмодернистской игре со смыслами, которые претерпевают самые разнообразные трансформации от пересмотра старых до придумывания новых значений (например, куры становятся перелетными птицами, а фамилия Дубельт – деревом); эта игра реализуется прежде всего с помощью причудливых семантических связей, своеобразного кружевовязания слов.
 
«Слово живет не в системе, а в тексте, где оно включается в сеть взаимосвязанных, взаимозависимых средств выражения мыслей и чувств»1. Соглашаясь в целом с этим высказыванием З.Я.Тураевой, заметим все-таки, что слово вряд ли может попасть в текст, если система заранее не оснастит его потенциальными возможностями функционирования.
 
Но в еще большей степени постмодернистская любовь к игре со словами проявляется в перекличке с другими текстами. «Отношение к различным метаструктурам образует семантическую игру, которая является условием риторической организации текста»2. Слово в современном тексте не может пониматься отдельно, оторванно от всей предыдущей культурной, литературной, исторической традиции, оно в самом себе сохраняет связь с предшествующими текстами. Вслед за Е.Е.Бразговской, мы будем понимать текст как «не только зафиксированные вербальные сообщения», но и как все то, что несет информацию в пространстве и во времени3. Любой «текст может и должен рассматриваться на фоне окружающего культурного пространства, то есть на фоне иных текстов. Для воспринимающего сознания текст оказывается между другими текстами. ….Текст-знак всегда ссылается на другие тексты-знаки и находится на пересечении их информационных пространств. Именно на этих пересечениях рождаются значения, генерирующие новые смыслы. Текст живет как эхо других текстов, как зеркало, в котором он отражается»4.
 
Таким образом, «Кысь» можно рассматривать как классический постмодернистский роман: он буквально пронизан знаками интертекстуальности – цитатами, аллюзиями, именами собственными, принадлежащими другим текстам, и т.д. Роман исполнен в технике, которую можно назвать лоскутной: книга в большей своей части состоит из откровенно «чужих» слов, известных стихотворных и прозаических цитат, а также бесконечных намеков на тот или иной текст (литературный, исторический, общественно-политический…). «Кысь» перекликается с произведениями таких классиков, как Рабле, Свифт, Гоголь, Салтыков-Щедрин, Набоков, Ремизов, Замятин, Солженицын, А.Н.Толстой, братья Стругацкие, Булгаков и др. На страницах романа множество названий самых разнообразных произведений, и не только художественных (см., например, библиотеку Бенедикта в главе «Хер»). Ясно, что литература – это главная окружающая среда для обитателей Федор-Кузьмичска, однако им не чужды и другие виды творчества: например, герои «сооружают» статую Пушкина… Все перечисленное по сути представляет собой пространство, наполненное интертекстами, как явными, так и скрытыми.
 
К таким скрытым интертекстам, на наш взгляд, можно отнести аллюзии.
 
Аллюзия [<фр. allusion намек <лат. alludere подшучивать, намекать] – стилистическая фигура, заключающаяся в соотнесении описываемого или происходящего в действительности с устойчивым понятием или словосочетанием литературного, исторического или мифологического порядка (напр.: «Не хочу я… растекаться мыслью по древу» - Щедрин; отсылка к «Слову о полку Игореве»)5.
 
Понятие аллюзии тесно связано с понятием ассоциации: «в психологии – связь, образующаяся при определенных условиях между двумя или более психическими образованиями (ощущениями, восприятиями, представлениями, идеями и т.п.)»6. Аллюзия основана на ассоциации и возникает благодаря ей, однако отличается тем, что может содержать в себе связь не с одним, а с несколькими текстами. Ассоциация индивидуальна, различна у разных людей, следовательно, субъективна; она возникает спонтанно, непреднамеренно. Аллюзия же более объективна, чем субъективна, она сознательно заложена в текст автором, в ней уже задано определенное прочтение. Однако прочтение или непрочтение аллюзии – это результат языковой компетенции читателя, его знания или незнания тех фактов, к которым она отсылает. С помощью приема аллюзии словно расширяются временные и пространственные рамки романа.
 
«Аллюзии подчеркивают и точку зрения – присутствие автора в каждой строке»7. Хотя критик Наталья Иванова и пишет, что «так называемого авторского слова, авторской интонации в романе нет», так как «авторская речь намеренно вытеснена словами героев — сентиментальным (Бенедикт), официозным (указы Набольшего Мурзы, а потом и Главного Санитара), псевдонародным, стилизованно фольклорным, словом-монстром (язык образованщины)»8, но отношение автора к им же созданному происходящему как раз и прочитывается в этом пестром, лоскутном словаре.
 
В романе множество намеков, представляющих собой целые текстовые фрагменты, да и в целом сам роман «Кысь» – это сплошная аллюзия. В качестве доказательства процитируем Бориса Парамонова: «Это книга о России. Энциклопедия русской жизни, как некогда говорили в таких случаях. Толстая придумала для своей России фауну и флору, историю, географию, границы и соседей, нравы и обычаи населения, песни, пляски, игры. Она создала мир. Кысь -Русь. Цепочка звуковых ассоциаций ясная: кысь - брысь - рысь - Русь. Русь - неведома зверюшка»9.
 
Наше внимание сосредоточено на аллюзиях, связанных с отдельными лексемами (в этой статье мы обратимся лишь к некоторым примерам), которые, как нам кажется, уже сами по себе, а не только внутри текста, являются смысловой отсылкой, хотя совершенно очевидно, что роль данного конкретного контекста остается главной и безусловной.
 
Прежде всего обратимся к именам собственным. Так, имя главного действующего лица – Бенедикт – явно перекликается с именем героя романа Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки». С самого начала осведомленный читатель пытается сравнить Бенедикта с Веничкой, но, проникая в глубь романа, понимает, что общего между ними практически ничего нет. Наоборот, это, скорее всего, противоположные герои. Веничка – человек спившийся, но имеющий за плечами огромный запас культурных, литературных, исторических знаний. Его пьянка – это своего рода протест против жизненных принципов государства и общества, несогласие быть таким, как все. Для Венички живы вечные ценности: любовь, вера, чистота, невинность – все то, что воспевалось в русской литературе до революции. Бенедикта же, напротив, вполне устраивает окружающее его общество; на наших глазах происходит его карьерный рост от писца до «Зам-по-обороне и морским и окиянским делам». Он, как и Веничка, тоже превозносит литературу, жертвуя всем ради книг. Но это другое поклонение – слепое, бесчеловечное поклонение малознакомому, но, в понимании героя, возвышенному. Бенедикт не усвоил духовный опыт русской литературы, он прошелся по верхам, ему незнакомо чувство угрызения совести за совершенные им убийства и предательства. Однако и Веничка, и Бенедикт, будучи героями-антиподами, соотносительны между собой по одному общему признаку (это как антонимы в языке: они хотя и обозначают противоположные смыслы, но находятся в рамках одной лексико-семантической парадигмы) – оба они антигерои своего времени, своей страны, своего народа.
 
Другая аллюзия заложена в имени жены Бенедикта Оленьки. Это прежде всего намек на пушкинскую Ольгу из «Евгения Онегина». С этого романа в русской литературе началось деление героинь на два типа: тип Татьяны и тип Ольги. Предпочтение всегда отдавалось первому типу; героини же, похожие на Ольгу, обычно высмеивались и порицались. Особенностями Ольги являются её женская природа и отсутствие интереса ко всему, что выходит за рамки быта, её занимают простые девические/женские развлечения. Кроме того, это и отсылка к чеховской Оленьке из «Душечки», которая живет исключительно интересами своих мужей, и к загадочной гончаровской Ольге Ильинской из «Обломова». В первоначальном восприятии Бенедикта его Оленька тоже таинственна, загадочна, но с замужеством этот ореол стирается и перед нами возникает образ примитивной, но страшной женщины-самки.
 
Имя Главного санитара Кудеяр Кудеярыча сначала отсылает нас к былинному герою Кудеяру. Но целый букет аллюзий преподносит нам титло (титулы, звания и должности вместе взятые) героя: «Кудеяр-паша, Генеральный Санитар и Народный Любимец, жизнь, здоровье, сила, Теофраст Бомбаст Парацельс-и-Мария-и-Санчес-и-Хименес Вольфганг Амадей Авиценна Хеопс фон Гугингейм»10. Подобная форма заставляет вспомнить незабвенный ильфо-петровский образ великого комбинатора: «Остап – Сулейман – Берта – Мария – Бендербей». Но сын лейтенанта Шмидта оказался куда как скромнее своего последователя. Титло Кудеяр Кудеярыча объединяет не только имена многих выдающихся людей, но и нарицательные номинации в единое имя: знаменитые врачи, композиторы, правители, абстрактные концептуальные понятия – все нелепо, безобразно, абсурдистски слилось в одном образе. Не обошлось здесь и без намека на Сталина, отца народов (Генеральный Санитар и Народный Любимец, жизнь, здоровье, сила), и на «советские титла» высокопоставленных политических деятелей (например: Генеральный Секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, многажды Герой Советского Союза и Герой Социалистического Труда товарищ Леонид Ильич Брежнев…[звания приводим в свободной форме]).
 
Другое славное имя романа – Федор Кузьмич – отсылает читателя к историческим фактам и вымыслам. Так, существует легенда о том, что император Александр Первый по пути в Таганрог не умер, а переоделся в старца и под именем Федора Кузьмича дожил до глубокой старости. Самостоятельные намеки имеют и отчество, и фамилия, и другие номинации титла героя: «Вот как я есть Федор Кузьмич Каблуков, слава мне, Набольший Мурза, долгих лет мне жизни, Секлетарь и Академик и Герой и Мореплаватель и Плотник…» [с. 108]. Отчество, фамилия и слово «секлетарь» намекают на известное политическое событие, ставшее анекдотическим, – а именно на поездку Генерального Секретаря ЦК КПСС (аллюзия в номинации «секлетарь») Никиты Сергеевича Хрущева в США. Выступая с трибуны Организации Объединенных Наций, эмоциональный Хрущев позволил себе некорректное поведение: он стучал по трибуне каблуком (аллюзия в фамилии Каблуков) снятой с ноги туфли и выкрикивал знаменитую фразу «Я покажу вам кузькину мать» (аллюзия в отчестве Кузьмич). Искаженная форма «секлетарь» (см. также подобные искажения иноязычных слов на протяжении всего романа: «каклета», «ринисанс», «шадевры», «фамилие», «мозей», «илиментарные» и т.п.) отсылает к тому факту, когда многие руководители нашего государства были людьми крайне низкой речевой культуры, что подрывало авторитет всей страны. В слове «мурза» («Есть у нас малые мурзы, а Федор Кузьмич, – слава ему, – Набольший Мурза, долгих лет ему жизни» [с. 19]) прослеживается историко-литературная аллюзия. Значение этого слова таково: «Мурза (тюрк., от перс. мирза), титул феодальной знати в Астраханском, Казанском, Касимовском, Крымском и Сибирском ханствах и в Ногайской орде»11. В «Оде к Фелице» Державина, к которой тоже отсылает это слово, мурзами поэт назвал приближенных Екатерины Второй. (Определение же «набольший», по Далю, «начальник, голова дому или делу, старшина»12). Титло Федора Кузьмича содержит не только скрытые интертекстуальные знаки – аллюзии, но и явные – это пушкинские слова, сказанные о Петре Первом: «и академик, и герой, и мореплаватель, и плотник».
 
Аллюзии наблюдаются не только в собственных, но и в нарицательных номинациях (некоторые из них мы уже рассматривали в качестве составляющих частей титла). Например, знаменитый «хвостик» Бенедикта является намеком на связь образа Бенедикта с собакой, а следовательно, отсылает нас к другому герою русской литературы – Шарикову. Не случайно, ампутация хвостика, как и операция в «Собачьем сердце», лишила героя простоты и доброты: он приобрел самоуверенность и наглость булгаковского героя.
 
Особый интерес вызывает историко-литературная аллюзия в слове «дубельт», в ней скрыты размышления о творчестве и таланте в России: «Бенедикт постучал валенком по бревну. Звенит; древесина хорошая, легкая. Но плотная. И сухая. Хороший матерьял.
 
– Дубельт? – спросил Бенедикт.
 
– Кто?!?!
 
Старик заругался, заплевался брызгами, глазенки засверкали; чего взбеленился – не пояснил. Красный стал, надулся как свеклец:
 
– Пушкин это! Пушкин! Будущий!..» [с. 143 - 144].
 
Это в романе «Кысь» «дубельт» – имя нарицательное. В исторической же действительности Дубельт – это фамилия высокопоставленного жандарма – цензора Пушкина. «Дубельт Леонтий Васильевич (1792 – 1862) – Начальник штаба Отд. Корпуса жандармов, генерал, [...] управляющий «Третьим отделением»; […] один из реакционнейших представителей периода царствования Николая I. […] Он притеснял А.С.Пушкина, собирался «сгноить в крепости» В.Г.Белинского, преследовал Т.Г.Шевченко»13. Мистически знаменательно, что статую Пушкина делают из дерева под названием «дубельт», а «гений и злодейство» хотя и несовместны, но в жизни почему-то всегда неразлучны. Поэтому настоящие художники в России, как правило, живут и творят вопреки…
 
Глубочайший историко-политический смысл имеют аллюзии, закодированные автором в названиях социальных слоев людей, населяющих бывшую Москву.
 
Простых горожан Федор-Кузьмичска «ласково» называют «голубчиками» («Прежних, почитай, и нет почти, разве что перерожденцы, да они вроде как и не люди, а с нонешними голубчиками, с нами, то есть, того разговору уж не заведешь. Да и то сказать: Прежние наших слов не понимают, а мы ихних» [21]). У этого слова два значения: одно ласкательное (Голубчик ты мой!), другое ироническое (Допрыгались, голубчики!). В романе, конечно, «вторые» («нонешние») голубчики, но уже лишенные иронии. Как нам кажется, превращение коннотативного (пусть и иронического) значения в совершенно официальное (‘простой народ’) есть не что иное, как намек на семантическую метаморфозу, произошедшую со словом «товарищи». Не будем глубоко вдаваться в этимологию слова «товарищ», которое первоначально было связано со словом «товар», а вспомним более позднее его значение – ‘друг, близкий человек’. Постепенно в СССР из «теплого» оно превратилось в сухое, казенное. Сначала оно служило официальным обращением вместо слова «господин»; затем приобрело масштабное значение – ‘советский человек’. Об этом новом значении свидетельствовала реакция на приезд туристов из СССР за рубеж: «Товарищи приехали». Возможно, что в прочтении авторской аллюзии мы были неточны, в таком случае переведем её в разряд ассоциаций.
 
В слове «Прежние» («Небось из Прежних, по говору чую» [с. 13]) прочитывается культурно-историческая аллюзия: это намек на тех людей, к кругу которых принадлежит и сама Татьяна Толстая. Это интеллигенция, сохранившая связь с русской дореволюционной культурой, почитающая общечеловеческие ценности, не принимающая жестокость, бесчеловечность советской власти. Многие из этих людей оказались в эмиграции, очень многие погибли, некоторые остались в Советском Союзе. В этой аллюзии важную роль играет не столько контекст, сколько семантика самой лексемы "прежний": «1) Бывший прежде, минувший; 2) Такой, как был раньше; 3) Предшествовавший, бывший перед чем-н.»14. Эта отнесенность к прошлому героев романа и является определяющей в прочтении аллюзии.
 
Самое низкое положение на социальной лестнице занимают «перерожденцы», их используют вместо лошадей: «а в сани перерожденец запряжен, бежит, валенками топочет, сам бледный, взмыленный, язык наружу. Домчит до Рабочей Избы и встанет как вкопанный на все четыре ноги, только мохнатые бока ходуном ходят: хы-хы, хы-хы» [с. 6]. Сейчас же вспоминается роман А.Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ»: «Сани и телегу тянут не лошади, а люди – тоже есть слово “вридло” (временно исполняющий должность лошади)»15. Кроме того, это аллюзия на устаревшее сейчас значение слова «перерожденец»: «тот, кто идейно, политически, морально переродился, изменил передовым взглядам, революционному мировоззрению»16 (кстати, ранее в словарях оно имело помету ‘презрительно’). Как раз такие люди и оказывались в лагерях.
 
В лексиконе «голубчиков» встречаем такое понятие, как «Праздношатающийся»: «А не то забрали бы его на дорожные работы, как Праздношатающегося» [с. 156]. Это вполне прозрачная отсылка к определению людей, занимающихся творческой работой (художники, поэты). Творившие не по социальному заказу, а по велению души назывались тунеядцами, так как они не состояли на службе в государственных учреждениях и, по субъективному мнению чиновников, писали «неправильные» картины и стихи. Тунеядцев судили и отправляли на принудительные работы в лагеря и на поселения или выдворяли из страны (вспомним судьбу Нобелевского лауреата поэта Иосифа Бродского или художников Михаила Шемякина, Эрнста Неизвестного и многих других).
 
Богата аллюзиями номинация «санитары». «И в санях – санитары, не к ночи будь помянуты. Скачут они в красных балахонах, на месте глаз – прорези сделаны, и лиц не видать, тьфу, тьфу, тьфу» [с. 44 - 45]. Лексема содержит отсылки как к историческим, так и к литературным фактам. Чтобы точнее выявить аллюзии, нужно обратиться к словарному значению этого слова: «Санитар – лицо, принадлежащее к младшему медицинскому персоналу в лечебных заведениях, занятое уходом за больными и ранеными, поддержанием чистоты помещений и т.д.»17. В сознании же современного читателя это слово в большей мере ассоциируются со служащими не любой, а именно психиатрической больницы. Кроме того, у начитанного человека может возникнуть параллель с героем пьесы Венедикта Ерофеева «Вальпургиева ночь, или шаги командора» Боренькой Мордоворотом: он санитар в такой больнице. Однако в этом романе, как нам представляется, «медицинская» семантика слова отодвинута на второе место, а передний план занимает параллель со служащими органов ГПУ, забиравшими на «лечение» людей, чем-то неугодных власти. Здесь возможно прочтение отсылки и на любые другие карательные группы людей: палачи, инквизиторы, опричники и т.п. Поскольку главная сема романного слова «санитары» – ‘лечащие болезнь’, последовательность требует обратиться к значению слова «Болезнь» (в романе – с большой буквы). Таким образом, аллюзия в слове «санитары» порождает аллюзии в словах «лечение» и «болезнь».
 
«Горло першит или голову ломит – это не Болезнь, боже упаси, боже упаси. Палец переломил или глаз подбил – тоже не Болезнь, боже упаси, боже упаси… А какая она, та Болезнь, и когда придет, и что тогда будет – никому не ведомо» [с. 32]. Контекст романа обнаруживает семантические расхождения с общеязыковым значением слова «болезнь». В романе – это ‘хранение старопечатных книг, а следовательно, свободомыслие’. Тот, кто не видел этих книг, не узнает, что все написанное в «книжицах» – самый настоящий плагиат, а не творчество великого Федор-Кузьмича. И чтобы не подрывать авторитет власти, нужно всех, кто видел эти книги, увозить на «лечение». Аллюзия в этом слове историческая: это 30-е годы прошлого века, когда по ночам работники ГПУ могли приехать на своем легендарном черном воронке (романная аналогия – красные сани) практически в любой дом, произвести обыск (в романе – «изъятие») и увезти человека на допрос («лечение»), причем, как и в романе, домой уже, как правило, никто не возвращался.
 
Для лингвиста слово в тексте всегда важнее того, что происходит с героями книги, хотя совершенно очевидно, что в литературе это единая сущность – форма и содержание, слово и «дело». Поэтому в завершение всего сказанного приведем фрагмент рецензии на роман «Кысь» Бориса Парамонова: «Как всегда в подлинном произведении литературы, сила не в том, что придумано, а в том, как рассказано. Сюжет хорошей книги – это движение ее словесной массы. Да какая, впрочем, у Толстой масса! Каждое слово значимо, выделено, играет, каждое молодцом смотрит»18. И добавим, что почти в каждом слове закодирована аллюзия – один из самых интересных знаков интертекстуальности.
 
_______
1. Тураева З.Я. Лингвистика текста (текст: структура и семантика). – М., 1986. С.31.
2. Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров (человек – текст – семиосфера – история). – М., 1996. С.61.
3. Бразговская Е.Е. Языки и коды Введение в семиотику культуры: учебное пособие. – Пермь, 2008. С.109.
4. Бразговская Е.Е. Текст в пространстве культуры. – Пермь, 2001. С.4-5.
5. Современный словарь иностранных слов. – М., 1993. С.34.
6. Там же. С.70.
7. Тураева З.Я. Указ. соч. С.76.
8. Иванова Наталья. И птицу паулин изрубить на каклеты. – Ж «Знамя», 2001, №3.
9. Парамонов Б. Русская история наконец оправдала себя в литературе. – ВРЕМЯ – МN. 14.10.2000. http://www.guelman.ru/slava/kis/paramonov.htm
10. Толстая Т. Кысь. – М., 2001. С.302, 108, 19, 143-144, 21, 13, 6, 156, 44-45, 32. Далее роман цитируется указанием страниц в скобках в тексте статьи.
11. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.2. – М., 1979. С.380.
12. Большая Советская энциклопедия. 3-е изд. Т.17. – М., 1974. С.123.
13. Там же. Т.8. – М., 1972. С.517.
14. Ожегов С.Ю. и Шведова Н.Ю Толковый словарь русского языка. – М., 1997. С.582.
15. Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. 1918-1956. Опыт художественного исследования. Т.2. – М., 1989. С.38.
16. Словарь русского языка в 4-х томах. Т.3. – М., 1981. С.92.
17. Там же. Т.4. С.27.
18. Парамонов Б. Указ. работа.
Наша страница в FB:
https://www.facebook.com/philologpspu

К 200-летию
И. С. Тургенева


Архив «Филолога»:
Выпуск № 27 (2014)
Выпуск № 26 (2014)
Выпуск № 25 (2013)
Выпуск № 24 (2013)
Выпуск № 23 (2013)
Выпуск № 22 (2013)
Выпуск № 21 (2012)
Выпуск № 20 (2012)
Выпуск № 19 (2012)
Выпуск № 18 (2012)
Выпуск № 17 (2011)
Выпуск № 16 (2011)
Выпуск № 15 (2011)
Выпуск № 14 (2011)
Выпуск № 13 (2010)
Выпуск № 12 (2010)
Выпуск № 11 (2010)
Выпуск № 10 (2010)
Выпуск № 9 (2009)
Выпуск № 8 (2009)
Выпуск № 7 (2004)
Выпуск № 6 (2004)
Выпуск № 5 (2003)
Выпуск № 4 (2003)
Выпуск № 3 (2002)
Выпуск № 2 (2002)
Выпуск № 1 (2001)