Главная > Выпуск № 5 > От формы высказывания к смыслу целого ("Дайте Тютчеву стрекозу...")

Дора Черашняя

От формы высказывания к смыслу целого
(«Дайте Тютчеву стрекόзу...»)

Трижды блажен, кто введет в песнь имя...
О. Мандельштам
 
В 1932 – 33 гг., наряду с другими стихотворениями, Осип Мандельштам написал несколько произведений, тематически близких, – о поэтах и поэзии («Батюшков», «Стихи о русской поэзии», «Ариост», «Не искушай чужих наречий…» и др.). Все они – в той или иной мере – представляют собой обращения к поэтам, к поэзии вообще либо к самому себе, за исключением одного, вызвавшего наибольший разброс мнений в попытках даже самого общего его истолкования.
 
Этому стихотворению уделено немало внимания комментаторов и исследователей, воспринимающих его по большей части как вариант «Стихов о русской поэзии»1, приписку к ним2; либо как поэтическую шутку, автопародию3; как литературную загадку4, фольклорную загадку5, прямую загадку6; как своеобразный экзамен по русской поэзии7; пример поэтики зашифрованности – литературной (там же) или политической8. Только В. В. Мусатов увидел нечто иное – «грозовой пейзаж», который одновременно есть и лицо русской поэзии, и космический ее разворот9. Надо сказать, что интуиции В. Мусатова в восприятии текста не как шуточного, игрового, а как чего-то несомненно более глубокого, что еще нужно попытаться понять, в целом импонируют нам. Поэтому мы вновь ставим вопрос о принципе отбора поэтических имен и сопутствующих им признаков и попытаемся на этой основе предложить одно из возможных прочтений загадочного стихотворения.
 
На наш взгляд, принципом отбора, или общим знаменателем, является тема смерти поэта и памяти о нем. С этой точки зрения еще раз обратимся к тексту.
 
Дайте Тютчеву стрекόзу –
Догадайтесь, почему.
Веневитинову – розу,
Ну а перстень – никому.

Баратынского подошвы
Изумили сон веков.
У него без всякой прошвы
Наволочки облаков.

А еще над нами волен
Лермонтов – мучитель наш,
И всегда одышкой болен
Фета жирный карандаш.
8 июля 1932
 
Что в тексте говорит о связи его с названной нами темой?
 
Имя безвременно умершего Д. В. Веневитинова здесь ассоциируется с его стихотворениями «Три розы», «К моему перстню»10, что было отмечено всеми исследователями, добавим также «Завещание». «Баратынского подошвы» – образ, не имевший пока что комментаторской расшифровки и получивший у Мандельштама два варианта развития («Изумили сон веков» и «Изумили прах веков»), узаконивается, на наш взгляд, в обоих своих вариантах стихотворением «Дядьке-итальянцу», которое Баратынский написал в 1844 г. в Италии, незадолго перед своей внезапной кончиной там же. Мы имеем в виду строки о посещении им грота с могилой Вергилия:
...Увидел роскоши Италии твоей! <...>
И Цицеронов дом, и злачную пещеру,
Где спит великий прах властителя стихов…11
(кстати, и в рифму). С именем Лермонтова в русском поэтическом сознании мучительно связана «вечно печальная дуэль». «Фета жирный карандаш» – по Ронену, тот, которым он правил свое последнее стихотворение «Когда дыханье множит муки...»12.
 
В этом мартирологе Тютчеву отводится особая (композиционная) роль, и прежде всего – зачинательная. Его стрекόза как предвестница грозы, собственно, и открывает тему смерти поэта. Связано это, на наш взгляд, с тем, что стихотворение Тютчева о стрекόзе начинает собой подборку из шести его произведений, объединенных мотивом смерти:
 
(1)  В душном воздуха молчанье...
(2)  Что ты клонишь над волнами...
(3)  Вечер мглистый и ненастный...
(4)  И гроб опущен уж в могилу...
(5)  Восток белел... Ладья катилась...13
(6)  Душа моя, Элизиум теней...
 
Подборка эта была впервые напечатана в № 4 пушкинского «Современника» (1836), оказавшись действительно предвестьем грозы в русской литературе. Так, в письме Е. А. Баратынского П. А. Вяземскому от <5 февраля 1837 г.> говорится: «Пишу к вам под громовым впечатлением, произведенным во мне и не во мне одном ужасною вестью о погибели Пушкина»14. А о следующей, пятой, книге «Современника» Ф. И. Тютчев напишет Вяземскому как о «поистине замогильной»15.
 
Таким образом, самими обстоятельствами публикации тютчевская стрекόза вводит в стихотворение Мандельштама тему смерти, причем не только как таковую, но и как тему смерти «первого поэта» (Ахматова), сообщая тексту сюжетную тягу к перстню – его смысловому центру.
 
Помня, разумеется, о более широком ассоциативном фоне, связанном с перстнем16, мы полагаем, исходя из уже сказанного, что в нашем аспекте прочтения перстень символизирует не любовь и не дружбу, а поэтическую Музу Пушкина: мы имеем в виду его перстень с изумрудом, который он суеверно считал хранителем своей Музы и который на смертном одре отдал В. И. Далю со словами: «Мне уж больше не писать»17.
 
Неназванное имя Пушкина в связи с темой смерти поэта, как видим, восполняется знаками его присутствия в тексте (не говоря уже о том, что все без исключения упомянутые поэты так или иначе с Пушкиным связаны). И если тютчевская стрекόза вводит тему смерти, то пушкинская «неувядаемая роза» («Есть роза дивная: она...») – дань гения не успевшему расцвесть юному Веневитинову, – преодолевает эту тему и ответвляет от нее живой росток бессмертной памяти о поэте. Десять лет спустя он, в свою очередь, прорастет стихами Тютчева о Пушкине («29 января 1837») и Лермонтова («Смерть Поэта»), прощальными строфами «Осени» Баратынского, а через пятьдесят лет после смерти Пушкина – стихотворением Фета «Муза» (1887) с эпиграфом: «Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв».
 
Соединением всех этих имен в одном тексте О. Мандельштам, таким образом, продолжает традицию поминовения поэтов поэтом, отзываясь к тому же на несколько печально-памятных дат в 1932 году, то есть на 105 лет памяти Веневитинова, 95 лет со дня гибели Пушкина, 40 лет после смерти Фета. Вводя в песнь имена поэтов, Мандельштам тем самым возвращает их к жизни: ведь, тяготеющие друг к другу философской проблематикой, все они (и Тютчев, и Веневитинов, и Баратынский, и Лермонтов, и Фет) оказались не востребованными новой эпохой18 – они-то и названы в его тексте.
 
Философской проблематикой обусловлен также общий, объединяющий всех названных поэтов интерес к Гете. Подлинным энтузиастом Гете был юный Веневитинов – и в своих стихах, и в прозе, и в переводах, и в дружеском кругу. Так, в своем послании «К Пушкину» он призывал добавить к хвалам оплаканных могил Байрона и Шенье веселые хваленья еще живому Гете, и при последней их встрече (осенью 1826 г.) он уговаривал Пушкина дописать начатую летом Сцену из Фауста (этот сюжет получит продолжение и завершится гусиным пером Гете, подаренным им Пушкину).
 
Переводчиками Гете, кроме Веневитинова, были также Тютчев и Фет. Лермонтов, почти всего Гете знавший наизусть (Белинский), в 1831 г. написал «Завещание» по мотивам «Вертера» и «Горные вершины» – знаменитое переложение «Ночной песни путника» (кстати, записанной Гете карандашом на стене охотничьего домика).
 
На кончину Гете в 1832 году откликнулись Тютчев («На древе человечества высоком...») и Баратынский («На смерть Гете»).
 
Казалось бы: какое отношение всё это, перечисленное в связи с Гете, может иметь к стихотворению Мандельштама, кроме того разве, что это стихотворение написано ровно 100 лет спустя после смерти Гете? Оказывается, имеет.
 
Мы обратили внимание на тютчевский перевод баллады Гете «Фульский король» – «Заветный кубок», в частности на третью, срединную, строфу19:
 
Когда ж сей мир покинуть
Пришел его черед,
Он делит все наследство –
Но кубка не дает.
 
Наряду с тем, что узнаваемая синтаксическая фигура, как второй потаенный голос, напоминает о Гете и памятной дате в мировом поэтическом календаре, она композиционно сводит в одном смысловом центре два главных, хотя и не названных имени; и она же, словно симпатические чернила, проступает в тексте, выявляя в нем еще одно важнейшее тематическое ответвление и обратным светом сообщая началу стихотворения новый смысл. Это стихи о раздаче наследства.
 
Однако поскольку связь с «Фульским королем» обнаруживается не в объектном плане текста, т.е. не на уровне предмета лирического высказывания, а в самой его форме, то мы перейдем сейчас к субъектному уровню анализа, – к собственно лирической теме.
 
Говорящий, т.е. субъект речи, в этом стихотворении безличен (нет формы Я), но как субъект сознания он активно проявляет себя:
– и в обращенности своей речи (Дайте, догадайтесь),
– и в императиве (Ну а перстень – никому),
– и, конечно, в самом содержании высказывания, свидетельствующем о том, что это говорит поэт, ощущающий себя, как в родном Доме, в поэтическом братстве: отсюда – субъектная форма Мы (А еще над нами волен / Лермонтов – мучитель наш), которая может быть понята двояко: и как Мы – поэты, и как Мы = Я, Мы вместо Я (сохраняя значение Я-поэта).
 
Формой высказывания лирический субъект идентифицирует себя с гетевским героем, но переводит разговор о приближении смерти и раздаче наследства из 3-го лица, т.е. из объектного плана, в план говорения о себе самом, т. е. в план лирический, тем самым тема смерти становится и личной темой говорящего, а сосредоточенность его на этой теме выражает тревогу за свою собственную жизнь, что контекстуально в лирике О. Мандельштама 1931 – 32 гг. имеет подтверждение:
 
Помоги, Господь, эту ночь прожить...

Петербург, я еще не хочу умирать...

Я возвратился, нет – читай: насильно
Был возвращен в буддийскую Москву...

Мы со смертью пировали...

После полуночи сердце ворует... и мн. др.
 
Но, в отличие от фульского короля, у лирического субъекта нет имущества. Что же он в таком случае завещает? Мы полагаем: то, чем владел как поэт. Вспомним:
...Я получил блаженное наследство –
Чужих певцов блуждающие сны... (1914)
 
Его-то, это блаженное наследство, он и раздает.
 
Любопытна, на наш взгляд, связь этого стихотворения с мандельштамовским тостом без вина «Я пью за военные астры наши...» (1931), который поднимается за то, чего нет: «За розу в кабине рольс-ройса» – ср.: «Веневитинову – розу»; или за то, что неотделимо от самого процесса творчества Мандельштама: «за астму» — ср.: «И всегда одышкой болен...». Очевидна не только образная, но и духовная, сущностная связь тоста и завещания.
 
Теперь, в предощущении близости смерти, он просит вернуть каждому поэту то, что взял у него и чем каждому обязан, тем самым оставляя читателям знаки своего поэтического родства и свою преемственность в русской и мировой поэзии. Тютчеву, конечно, стрекóзу20; Веневитинову – через Пушкина – розу; Баратынскому – подошвы, подметки, башмаки, но и облака; Фету – родственный мотив воздуха, дыхания, одышки; Лермонтову нужно бы вернуть слишком много, что предметно невыразимо (впоследствии, в «Стихах о неизвестном солдате», Мандельштам напишет:
 
И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчет,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечет).
 
О роли каждого названного имени и сопутствующих ему опознавательных знаков в творчестве О. Мандельштама21 можно было бы говорить отдельно. Сейчас подчеркнем только то, что в самом их сочетании, в свою очередь, очерчивается собственный поэтический портрет лирического субъекта, в связи с чем возникает вопрос: какой лирический смысл приобретает для него самого ключевая строка: «Ну а перстень – никому»?
 
Духовный смысл его завещания заведомо не предполагает наличия перстня как вещи. Но если принять перстень как символ поэтической Музы Пушкина, оставляющий свой отпечаток на всем его творчестве (свое лицо, характер22, своя голосовая интонация), то такой отпечаток у Мандельштама – и без перстня, – безусловно, есть. Как тост без вина, как завещание без имущества, так и своя печать – без перстня, о чем поэт написал еще в <1909> году, сформулировав важную особенность своей лирики:
В непринужденности творящего обмена
Суровость Тютчева с ребячеством Верлена,
Скажите, кто бы мог искусно сочетать,
Соединению придав свою печать?..
 
Итак, лирический смысл стихотворения связан с предчувствием своей смерти и с раздачей/возвращением чужих строк как чужого/своего блаженного наследства. В этом нельзя не увидеть преемственной связи также с Франсуа Вийоном, который дважды (в Малом и Большом завещаниях) раздаривал направо и налево то, что ему не принадлежало, – «свое мнимое имущество, как поэт, иронически утверждая свое господство над всеми вещами, какими ему хотелось бы обладать»23. Нелишне напомнить, что в 1931 г. Мандельштам своеобразно отметил 500 лет со дня рождения любимца своего кровного24 и теперь, в 1932 г., не мог пропустить другую памятную дату, отразившуюся в самой форме рассматриваемого стихотворения («Дайте...» – ср. у Вийона: dоппе25): в 1462 г., т.е. 470 лет назад, было написано Большое завещание Вийона, вскоре после чего он бесследно исчез.
 
Но если Вийон, раздавая мыслимое и немыслимое, включает в свое завещание и собственные произведения (баллады, молитву, рондо, эпитафию и др.), то Мандельштам в коротком лирическом стихотворении только возвращает чужое, но что получило продолжение в его творчестве и теперь несет на себе его неповторимую печать. Своего же творчества он никому не завещает, предвидя, что оно, минуя внуков, к правнукам уйдет.
 
В воспоминаниях Н. Я. Мандельштам читаем: «"Пора подумать, – не раз говорила я Мандельштаму, – кому это все достанется... Шурику?". Он отвечал: "Люди сохранят... Кто сохранит, тому и достанется". – "А если не сохранят?" – "Если не сохранят, значит, это никому не нужно и ничего не стоит"»26.
 
Люди сохранили.
Декабрь 2003 – январь 2004.
 
-----
1. Ронен О. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб.: Гиперион, 2002. С. 32.
2. Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М.: НЛО, 1995. С. 787.
3. Ронен О. Указ. соч. С. 34, 38.
4. Там же. С. 32.
5. См.: Мандельштам. О. Полн. собр. стихотворений / Сост., подгот. текста и примеч. А. Г. Меца. СПб., 1995. С. 590.
6. Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 787.
7. Ронен О. Указ. соч. С. 38.
8. Месс-Бейер И. Эзопов язык в поэзии Мандельштама 30-х годов // Russian Literature. 1991. № 29. С. 244. См. также: Мандельштам Н.Я. Комментарии к стихам 1930 – 1937 гг. // Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама. Воронежский ун-т, Воронеж, 1990. С. 222 – 224; Кацис Л. Поэт и палач: Опыт прочтения «сталинских» стихов // Литературное обозрение. 1991. № 1. С. 75 – 84.
9. Мусатов В. Лирика Осипа Мандельштама. Киев, 2000. С. 404.
10. Веневитинов Д. В. Стихотворения. Проза. М.: Наука, 1980. С. 292 – 293.
11. Баратынский Е. А. Стихотворения. Поэмы. М.: Наука, 1982. С. 348.
12. Ронен О. Указ. соч. С. 37.
13. О мотиве исхода горя, очищения страданием в этом стихотворении см.: Новинская Л. П. Введение в стихотворение: Метрика, строфика, стих и смысл: Учеб. пособие. Петрозаводск, 2003. С. 116.
14. Баратынский Е. А. Разума великолепный пир: О литературе и искусстве / Вступ. статья, сост. и примеч. Е. Н. Лебедева. М.: Современник, 1981. С. 156.
15. Тютчев Ф. И. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Правда. С. 17.
16. Мандельштам Н. Я. Комментарии… Указ. соч. С. 223 – 224; Ронен О. Указ. соч. С. 33 – 35; Мусатов В. Указ. соч. С. 399 – 400 и др.
17. Бессараб М. Владимир Даль. М.: Современник, 1972. С. 101; см. также: Ронен О. Указ соч. С. 34.
18. К 1932 году сочинения Веневитинова в последний раз были изданы в 1862 году, Баратынского – в 1922, Полн. собр. сочинений Тютчева – в 1913, Лермонтова – в 1916, Фета – в 1912. Сменилась историческая эпоха, прошли войны, революция, экспроприация, разруха... Появилось новое поколение читателей, и эти имена не были уже на слуху – впрочем, стихотворение Мандельштама устремлено в будущее.
19. В оригинале (Goethe. Faust // Goethes Werke: In 10 Bd. Weimar, 1958. Вd. 10. S. 93):
Und als er kam zu sterben,
Zählt’ er seine Städt im Reich,
Gönnt’ alles seinem Erben,
Den Becher nicht zugleich.
Ср. также с будущим переводом Б. Л. Пастернака: … А кубок никому.
За консультацию в связи с «Des Köning in Thule» благодарю Александру Ивановну Орлову (Ижевск).
20. Композиционная роль стихотворения Тютчева о стрекόзе состоит также в том, что первая его строфа словно предвосхищает появление мандельштамовского концентрацией основных его образов (в душном, грозы, роз, стрекόзы).
21. В частности, тютчевская стрекόза отзовется и в стихотворении «Стрекозы быстрыми кругами...» (1911), и в «ассирийских крыльях стрекоз» (1922) – в годовщину расстрела Н. С. Гумилева, и в будущем Requiem’e А. Белому («О Боже, как жирны и синеглазы / Стрекозы смерти, как лазурь черна...»). Подробно «стрекозиный» мотив у Мандельштама рассмотрен в статье: Фаустов А. А. «Голос стрекозы»: Об одном тютчевском образе в зеркале интертекста // Поэтическое наследие Ф. И. Тютчева: Литературоведение, лингвистика, методика. Брянск, 2003. С. 30 – 43. Автор обращает внимание на то, что в стихотворении Тютчева самой стрекозы не видно, но голос ее тем слышнее (резче), что всё вокруг перед грозой немотствует.
22. Ср.: «Греческое слово характер (χαρακτήρ) означает вырезанную печать, либо вдавленный оттиск этой печати <...> который легко без ошибки рас¬познать среди всех других <...> Слово выражает индивидуальность автора и потому само индивидуально, оно запечатано авторской печатью (χαρακτήρ)». См.: Аверинцев С. С. Греческая литература и ближневосточная словесность: Два творческих принципа // Вопросы литературы. 1971. № 8. С. 55, 59). См. также в «Сожженном письме» А. С. Пушкина: «Уж перстня верного утратя вПЕЧАТленье...»
23. Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. / Сост. С. С. Аверинцева и П. М. Нерлера. М., 1990. Т. 2. С. 139.
24. См. об этом в кн.: Черашняя Д. И. Поэтика Осипа Мандельштама: субъектный подход. Ижевск, 2004. С. 198.
25. За консультации в связи с Testaments благодарна Любови Александровне Пушиной (Ижевск).
26. Мандельштам Н. Я. Мое завещание и другие эссе. Нью-Йорк, 1982. С. 16.
Наша страница в FB:
https://www.facebook.com/philologpspu

К 200-летию
И. С. Тургенева


Архив «Филолога»:
Выпуск № 27 (2014)
Выпуск № 26 (2014)
Выпуск № 25 (2013)
Выпуск № 24 (2013)
Выпуск № 23 (2013)
Выпуск № 22 (2013)
Выпуск № 21 (2012)
Выпуск № 20 (2012)
Выпуск № 19 (2012)
Выпуск № 18 (2012)
Выпуск № 17 (2011)
Выпуск № 16 (2011)
Выпуск № 15 (2011)
Выпуск № 14 (2011)
Выпуск № 13 (2010)
Выпуск № 12 (2010)
Выпуск № 11 (2010)
Выпуск № 10 (2010)
Выпуск № 9 (2009)
Выпуск № 8 (2009)
Выпуск № 7 (2004)
Выпуск № 6 (2004)
Выпуск № 5 (2003)
Выпуск № 4 (2003)
Выпуск № 3 (2002)
Выпуск № 2 (2002)
Выпуск № 1 (2001)